Хайзенберг не мог сдержать смеха. Этот человек не только умудрился избавить эти горные местности от нескольких кровососущих сучек, но и поставить на место румынскую дворянку с завышенным ростом и самомнением - зрелище было то еще. Мать Миранда отчитала ее как девочку, раздавила и растерла по полу - Альсина растерлась не хуже склизкого Моро. Удивительно, что эта тварь не обратила внимания на потерю "внучек", правда? Ведь она всегда отличалась особой любовью к своей семье. Может, сестрица все-таки разует глаза на этот раз?

Иронично.

Итан Уинтерс. Человек, переживший биологическую трагедию в Луизиане, спасший уже разок свою жену, теперь бежит на помощь к дочке - и портит кровь местным владыкам. Просто человек - против тех сверхтварей, что создала Миранда.

- А ты крепкий малый. Зря я в тебе сомневался.

Старый ламповый телевизор едва ли можно считать достаточным источником света, слишком направленный, не рассеянный - еще и мерцает время от времени, а сам аппарат монотонно гудит. Среди белого шума отчетливо различается черная схематичная подкова и конь под стать. 

Голос, немного искаженный шумом от слабого сигнала микрофона, звучит уверенно и даже насмешливо. Наблюдать издали за тем, как обозленный папаша украденной расчлененной дочки налево и направо гадит тем, кого ты долгое время презирал или даже ненавидел - это бесценное зрелище.

Итан Уинтерс - образцовый герой дешевого романа, закинутый в гущу событий, сути которых не понимает. В попытках разобраться что, зачем и почему он совершает массу ошибок, натыкается на вещи и существ, которые не понять в общечеловеческом масштабе, оттого он нередко вызывает ухмылку.

- Пережить Моро и не захлебнуться его помоями - ты молодец, Итан, горжусь тобой, that’s my boy, - Хайзенберг глухо, но заметно дружелюбно посмеивается - и это дружелюбие граничит с жестокой насмешкой, потому Карл совсем не удивится агрессивной реакции, напротив, он ждет ее и с нетерпением. - Ты вообще, как я посмотрю, во многом преуспел, гигантша вне себя от ярости, мне нравится видеть ее такой. Только у меня появился вопрос.

Хайзенберг специально выдерживает паузу. У себя на фабрике он затягивается сигарой, сжимая ее зубами, пробует на вкус горьковатый густой дым и выпускает изо рта большим облаком. Напряжение в каждой мышце Уинтерса он чувствует даже за несколько километров, но продолжает нагнетать. Все-таки он немного - совсем чуточку - ученый и любит наблюдать.

Под равномерный грохот фабрики хорошо думается - этот фон настолько привычен, что в тишине Хайзенберг не способен собрать мысли в кучу. Звон железа, удары литейных молотов, лязг шестеренок - вкупе они звучат музыкой, тяжелой, но музыкой. Жар бойлерных, мороз холодильных камер, треск в помещениях, где работают над реактором, лаборатории, где вживляют каду. Хайзенберг мог вслепую обойти свою фабрику от и до, ориентируясь только по знакомым звукам.

- О чем это я? Ах да, вопрос. Вот ты ходишь из угла в угол, собираешь останки - ох, прости, кусочки своей дочурки... а что ты собираешься делать? Что произойдет? Ты соберешь девчонку, как конструктор? Уверен, ты еще об этом не думал. О, только не подумай, что я издеваюсь. Ни в коем случае.

Сигара снова потрескивает, распаляясь. Пряный вкус с оттенком древесины и земли, такой обжигающе горячий, будто перченый - лет шестьдесят назад Хайзенберг курил точно такие же. Он не меняет привычек, пусть и топит за прогресс, но во вкусах - консервативен.

- Я просто хочу тебе помочь, - доверительный тон не вызывает доверия, что не удивительно.

То, что с ними сейчас нет Данилы, - это только совпадение.
Тревоги Яны всегда такие сытные, у них насыщенный глубокий вкус с разнообразными нотками страха, комплексов и чувства вины. Послевкусие отчаяния приятно холодит горло мятными оттенками.
Пес часто посмеивается, утверждая, что когда Балор и Яна остаются вдвоем, слишком часто происходит... что-то. Он смеется в чашку со своим отвратительно воняющим [Балор не различает запахов, но отчего-то уверен, что прет только так] чаем и говорит "Это уже закономерность".

то, что происходило в кордоне, не поддавалось логическому объяснению. все вокруг походило на безумие.

флок поднимает глаза, готовя про себя в последнее время очень любимое “пошел нахрен”, и уже открывает рот, но слова так и застревают в его глотке, когда он встречается с почти безжизненными глазами эрена йегера.

боль, которую безликий бай готов обрушить на весь мир, он всегда представляет огромным, буквально необъятным спутанным клубком росчерков и клякс из ядовитой черной туши, которая от соприкосновения обжигает и заставляет кожу шипеть, лопаться мерзкими волдырями. это колючее, истекающее зловонными чернилами облако в его представлении нависает даже над облаками – над всеми теми небесными чиновниками, что считают, будто выше них не стоит ничего. они забывают, что выше них всегда был он.
как бы его ни называли: безликий бай, несущий беду в белых одеждах, владыка, цзюнь у – он всегда держал над небесами эту липкую холодную черноту, капля за каплей роняя на небожителей и людей несчастья и страдания. если мир пытался когда-то сломать его, он считает, что имеет право сломать весь мир в ответ.
и если бы кто-то задался вопросом, что такое «мир» для безликого бая, ответом бы стало короткое «сяньлэ».
кажется, только это имя заставляло его жизнь все еще теплиться – там, где меч пронзает грудь, где копятся обиды и ненависть, где на траурных белоснежных одеждах расплывается карминово-красное пятно.
безликого бая хоронят в том месте, где когда-то он родился – из пепла и тлеющего праха людей, что он вел на закланье, из их страхов и тревожных снов.
потому новое имя приходит ему на ум сразу.
- мое имя е мэн, - после паузы с вежливой улыбкой бай добавляет, слегка прищуривая глаза: - владыка.
[惡夢,è mèng - кошмар]